Трудовая расчетная книжка № 482
Бричев Владимир Витальевич
Село Дивное
Ставропольского края
Володя им тебя возможно … то … … будити там (так) я очень мне интересно всем …. то просит … ты будити им … то … и пишите что больше … … … то я тебя .. дальше тебя … и быть.
Шурик Петрович це написал
12/2/31 года
Грузия ст. Ахал-Сенаки
В Груз-Вод-хоз-строй
Пресечение моей жизни
Это пресечение заключается в лишении свободной жизни которую я испытывал до 23 летнего возраста. После без заботной душевной жизни протекающей под отцовским покровом не заставляющей ни о чем не заботиться небеспокоиться а только по указанию и распоряжению работать и работать по готовому плану.
Это для меня являлось очень не трудным т.к. по своей молодости я переносил все физические труды почти свободно. Вращался также в обществе девушек, и с некоторыми в свое время был счастлив. Только впоследствии это счастье расплылось без следа.
Все это шло тихо спокойно счастливой колеей, пока ее перерезало наступление новой уже более самостоятельной жизни. В этот период т.е. на 21 году (ошибка - верно “на 23-м”) моей жизни наступил появляется крутой и очень крутой поворот на новую жизнь. Сразу отрезало меня от всего мира и наступила новая, скучная, сразу на далекой чужой стороне, эта действительная самостоятельная жизнь. От этого крутого поворота мне часто казалось, что на первых же правах шагах я погибну, от мысли что не сумею жить самостоятельно. И Действительно сколько пришлось испытать трудностей и горестей, как в душевном так и в телесном отношении, очутившись быстро в грязь лицем. Это трехнедельная тренировка лесной работы с лошадью, на станции Навагиской.
Плохие условия, постигшия меня в расплох, и окончательно привели в упадок. Грязная, маленькая комната наполняющаяся зловонючим воздухом, холод, малый заработок, недостаточность корма для лошади и наконец плохое питание для себя, завершает мое страдание.
Но еще большим пыткам я подвергся после переезда на новое место работы, на берег Черного моря станцию Лазаревскую. Здесь еще ухудшилось положение как в квартирном так и в трудовом.
Зимнее время: это было в 19 январе месяце 1929 года (верно - 1930 года). После пожара нашего жилья байрака, в лесу, за семь верст от берега моря, и от населенного пункта, пришлось жить просто под открытым небом, хотя конечно была только крыша. Далекая перевозка дров по грязи в колено все это заставило действительно принимать пытки в полном смысле этого слова: сам в грязи, холод, лошадь падает от убийственной дороги в грязь, и не везет, а если и не повезла то нет продуктов ни ей, ни ее хозяину.
Ну, а самое главное, это отсутствие необходимых с”естных продуктов, кроме 1 ½ фунта черного хлеба надень, да фунт перловой круппы. Так пришлось переносить три месяца; без купания и смены белья от чего воцарилась сплошная вонь и тело мое было разрезано все на раны. И всего приходилось, терпел и переносил хотя и с трудом, но все же в надежде на что-то будущее быть может лучшее.
Но иная жизнь наступила с расцветанием весны. В связи с весенней порой, мне разрешилось перейти на другое новое место, ближе к людям и на равнине, сразу все положение изменилось, стало дышаться свободней. После этого здорово я почувствовал, что сняло с меня какую-то тяжелую пелену, которая гнетом лежала на моей душе. Стал ближе к людям, ближе к жизни и наступила совсем иная, как прошлая далеко в горах жизнь, и дело пошло веселей. День увеличился, дорога высохла, и работать предоставлялось больше, через чего стали появляться деньги, а с деньгами стало лучше.
Среди двух зеленных раскидистых кленов окруженным всякими уже расцветающими и ароматно пахнущими цветами и другими зелеными цветущими грушами и яблонями деревьями. Под этими кленами в собственно устроенном шалаше я поселился.
Трудно описать расцветение зори весеннего утра на Черном побережье. Чистый воздух насыщенный ароматическим запахом расцветающих цветов, как приятно и сладко было дышать таким воздухом. А что творилось в этом огромном лесу в верху на деревьях!
Это составлялся грандиозный концерт из каких только ни есть в воздушном мире птичек, которые старались так хорошо петь, что никогда бы не заменим на какой нибудь знаменитый и симфонический оркестр. Одним словом такой золотой чарующей природы весеннего утра черного побережья лучше наверно нет и вряд ли придется еще когда увидеть если покинут этот край. И так жизнь стала указывать, своею практикой как ею руководить и жить самостоятельно, и те мысли которые приходили в голову в первоначальном переходе на самостоятельную жизнь “что пропаду на первых же шагах” стали скоро рассеиваться, так как и в очень трудную минуту, в резких разных кризисах я легко выходил и положения.Освободясь из под зимнего тяжелого ига с его бедствиями и страданиями я проработал все лето в более лучших условиях. Но боясь снова попасть в лапы этого проклятого жизненного периода, хотя здесь зима бывает не холодная, но дождливая и грязная а морозов иной раз совсем и не бывает но пугают другие более трудные условия: это квартира, да и сама грязная работа. И я решил покончить с этим делом, после чего продал коня повозку и все остальное, а сам перешел на рабочую линию без посторонней помощи.
Хотел поступить здесь же лесорубом, но не пришлось, и вздумал поехать проведать домой. Дома никого из своих не нашел и поехал дальше. По пути заехал к своему старому знакомому на Армавирских кирпичных заводах и случайно на этих заводах я поступил на работу.
В первых числах августа 1930 года я покидаю благодатный край Черное море и эту проклятую Лазаревку которая так много заставила испытать трудностей. Забрал свои вещи и последний раз распрощался с Черным морем.
Работая здесь на черепичном заводе я был очень рад, что наконец освободился от грязной тяжелой и заботливой работы. Стал совершенно свободным человеком “ведь ночью до коня здесь не вставать” а кончил свои восемь часов работы и свободный гражданин, все все условия изменились в лучшую сторону.
Проработавши в Армавире три месяца и за окончанием сезона меня сократили, получил расчет. Поразмыслив немного в своем дальнейшем существовании я обдумал так: Поеду поработать зимний период, опять на Черное Побережье; поэтому там теплее чем где нибудь еще. Но явилась еще одна мысль и я поехал в г. Ростов и было устроился там на Сельмаш строе, но как то очень не понравилось и уехал оттуда прямо на Черное море.
Хоть и прощался я уже с этим краем, но случай подвел и пришлось еще раз увидеть, но теперь уже действительно в последний раз. Состановился на ст. Головинка. Здесь оказалось много знакомых ребят, и меня приняли к себе с удовольствием. Поступил в артель грузчиком и жизнь снова закипела добропорядочно, но скоро судьба ее изменила. Проработавши здесь не более трех недель и не знаю откуда надвинулись на меня гроза и поразила своим несчастием.
Двадцать шестого ноября 1930 г приезжает из Лазаревки милиционер, арестовывает и отправил в Туапсоке ИГПУ (?).
Переступив порог парадной двери Пограничной комендатуры я уже стал лицом к неволе, даже люди здесь оказались совершенно ничуть не похожие на свободную жизнь. У всех лица серьезные в военной форме крепко вооруженные. После доклада о моем прибытии поступил приказ: “Обыскать и посадить в камеру”.
Обыскав и отобрав нужные им вещи, повели в камеру. Отпирают замок одной камеры там полно в другой тоже полно, и наконец в пятую меня вкинули. Неуспел я войти в камеру как дверь звонко захлопнулась за мною и я очутился лцем к ея жителям. Как это в первый раз я не знал что со мною делалось, сердце быстро забилось душу сильно прищемило. Было человек десять в ней сидящих разного калибра и я очень боялся что меня будут бить. Но заметив старика с большой белой бородой, я немного успокоился, и действительно бояться было нечего большинство из них оказались крестьяне. Это все ничего, но меня сильно пугало когда я огляделся: крепкая замкнутая за мною дверь да маленькое в верху окошко с решеткой. Когда огляделся хорошенько я понял что в дверь больше не выйдешь когда тебе захочется.
Сердце бушевало хотелось кричать прыгать на стены бить в двери в окна: за что собственно такая неволя. И опустившись в уголок около вонючей параши (больше места не было) стал постепенно через несколько дней забываться, и вошел в члены камерной семьи.
Первое время приходилось спать рядом с парашей, а где же с ней спать когда и двух секунд находиться около ее было невозможно от зловония. Но привычка свое берёть, не так стало противно параша серые серые стены темного, и пошла жизнь как по шаблону. Каждый день утром выходим на отправку и то стоит часовой над душей и орет “давай скорей ср…” После отправки получка пайка хлеба весом 400 грамм в сутки, сейчас же после хлеба чай. После же чаю ложимся все в повальную спать а в четыре часа дня обед подают суп, по кружке но хлеба уже нет ибо его уже поел, и в восемь часов вечера обратно чай, после чаю опять спать до восьми часов утра.В камере тесно можно было только сидеть и лежать пройтится же места не было, и так изо дня в день просидел в этой камере ровно два месяца.
И вот в ночь на 21го января 1931 года все заключенные приготовились было спать, а некоторые даже уже заснули как вдруг задверью послышался вызов каких-то фамилий. Все насторожились, спавшие попроснулись и действительно открывается наша дверь, и вызывают из нашей камеры пять человек, число которых вошел и я. Вышли во двор выстроились в ряды все семнадцать человек и нас перегнали не подалеку, к красноармейскую казарму, для чего собственно некому не известно. Здесь пробыл я дней девять, за которые каждую ночь приходило пополнение арестованных и наскиталось более двухсот человек, после чего всех перегнали обратно в погран комендатуру но только уже в другое помещение, в подвал …
Этот подвал имел не более ….
площадь: в длину метров …
и ширину пять метров …
…лок чуть не доставали руками (неразборчиво) нас и загнали две сотни слишком человек.
Теснота абсолютная много, людей даже спали стоя, повернуться невозможно и поесть нельзя не подымишь руки. Большая сы …
… сейчас же под досками
… вода, по стенам руч
…ечет, воздух сразу спер-
… стало тяжело. Поместиться пришлось
—----------------- Лист удален —----------------------------
под нарами на полу ….
стенки. Получилось явле ….
кое: в одно время и ходод …
ко. На другой день я все…
тудился и заболел ок…
Голос совершенно …
кой степени….
… Пошли по нашему подва -
…, что всех будут отправ-
…естожательству в районы.
… щиеся в нем за стонами,
… рей бы
… не оставаться , в этом
… вале, а этот подвал
… их мук
Которая возьми да…
содержимое в ней по…
по полу под ноги.
Открылась сильная вонь…
что в конце концов нальется…
пит нос. Через некоторое…
справились дыру забили…
аммиака долго про…
… Армавир но на ет Болор…
…, направились в го. Майкоп
… по пути. Приехли в Майкоп
…остояли в вагоне до 11 часов
..ают до нас два автомобиля,
… конных и пеших. Открываю
… выгружаемся плотно в
“шашки к бою куж
и в грязь лицем. Потом раза четыре выстрелили и опять команда “подымайся” шагом арш. Кто отстает, уже выбился из сил вещи бросает, сам падает, конвой лошадях догоняет давит, шашками бьют а пешие бьют прикладами. Я с своим чемоданом тоже совершенно выбился из сил чуть не падаю и бросить чемодан тоже жалею, останусь голый. Но благодаря тому, что недалеко от тюрьмы попадало много людей и этим задержали ход, в этот момент я немного отдохнул и вскоре повернули к помещению тюрьмы. Но думаем! попали не то, что в Туапсе. Много из арестованных оказались избитыми чуть не до смерти, их привезли на автомобили вместе с подобравшими по дороге вещами.
Очутились в новой тюрьме с ее новыми порядками. Голодовку пережили все, выдавали 100 грм. в сутки хлеба и борща кружку в котором изредка попадались только листочки капусты и больше ничего. Слабость и боль всего организма овладела мной. Около двери возвышаются три огромные параши: оправка во двор не разрешалось, вонище тоже ужасное, в четыре часа утра и 8 вечера проверка, все становятся в ряды и по команде смирно заходят в администраторскую. Требовалась тишина абсолютная. Отсюда действительно начали отправлять по районам и на 8 сутки таким же порядком с большим конвоем прошли на станции еще двое суток по дороге в свой район, совершенно без всякой пищи и воды при закрытых люка, приехали на ст. Расшеватку. Когда сгрузили здесь, так даже не верилось, что мы идем под конвоем тихо спокойно и свободно шли до Раймилиции двадцатого февраля 1931 года.
Здесь еще продержали до 9го апреля потом вызвали в гну и об”явили что будете следовать на село дивное. 300 верст до его, и нас в количестве пяти человек опять с конвоем погнали пешком. За девять суток еле прошли 27 верст дальше идти было невозможно. Составновились в своей станице Ново-Троицкая на первый день пасхи. Ноблагодаря тому что здесь пустили меня добыть денег мы должны был после этого ехать поездом. Денег я достал и на своей счет поехали поездом да еще и с огляда нашего конвоя. Преследование мной винтовки прекратилось только 14го апреля когда нас выпустили из заключения в Дивенскоей Райкомендатуре. И за всем эти мои страдания теперь живу свободно и не идет уж больше за мной преследовавшая винтовка. Но половина здоровья уже потерял за все это не особенно долгое путешествие.
Вальдемар.
Бричев Владимир Витальевич
Село Дивное
Ставропольского края
Володя им тебя возможно … то … … будити там (так) я очень мне интересно всем …. то просит … ты будити им … то … и пишите что больше … … … то я тебя .. дальше тебя … и быть.
Шурик Петрович це написал
12/2/31 года
Грузия ст. Ахал-Сенаки
В Груз-Вод-хоз-строй
Пресечение моей жизни
Это пресечение заключается в лишении свободной жизни которую я испытывал до 23 летнего возраста. После без заботной душевной жизни протекающей под отцовским покровом не заставляющей ни о чем не заботиться небеспокоиться а только по указанию и распоряжению работать и работать по готовому плану.
Это для меня являлось очень не трудным т.к. по своей молодости я переносил все физические труды почти свободно. Вращался также в обществе девушек, и с некоторыми в свое время был счастлив. Только впоследствии это счастье расплылось без следа.
Все это шло тихо спокойно счастливой колеей, пока ее перерезало наступление новой уже более самостоятельной жизни. В этот период т.е. на 21 году (ошибка - верно “на 23-м”) моей жизни наступил появляется крутой и очень крутой поворот на новую жизнь. Сразу отрезало меня от всего мира и наступила новая, скучная, сразу на далекой чужой стороне, эта действительная самостоятельная жизнь. От этого крутого поворота мне часто казалось, что на первых же правах шагах я погибну, от мысли что не сумею жить самостоятельно. И Действительно сколько пришлось испытать трудностей и горестей, как в душевном так и в телесном отношении, очутившись быстро в грязь лицем. Это трехнедельная тренировка лесной работы с лошадью, на станции Навагиской.
Плохие условия, постигшия меня в расплох, и окончательно привели в упадок. Грязная, маленькая комната наполняющаяся зловонючим воздухом, холод, малый заработок, недостаточность корма для лошади и наконец плохое питание для себя, завершает мое страдание.
Но еще большим пыткам я подвергся после переезда на новое место работы, на берег Черного моря станцию Лазаревскую. Здесь еще ухудшилось положение как в квартирном так и в трудовом.
Зимнее время: это было в 19 январе месяце 1929 года (верно - 1930 года). После пожара нашего жилья байрака, в лесу, за семь верст от берега моря, и от населенного пункта, пришлось жить просто под открытым небом, хотя конечно была только крыша. Далекая перевозка дров по грязи в колено все это заставило действительно принимать пытки в полном смысле этого слова: сам в грязи, холод, лошадь падает от убийственной дороги в грязь, и не везет, а если и не повезла то нет продуктов ни ей, ни ее хозяину.
Ну, а самое главное, это отсутствие необходимых с”естных продуктов, кроме 1 ½ фунта черного хлеба надень, да фунт перловой круппы. Так пришлось переносить три месяца; без купания и смены белья от чего воцарилась сплошная вонь и тело мое было разрезано все на раны. И всего приходилось, терпел и переносил хотя и с трудом, но все же в надежде на что-то будущее быть может лучшее.
Но иная жизнь наступила с расцветанием весны. В связи с весенней порой, мне разрешилось перейти на другое новое место, ближе к людям и на равнине, сразу все положение изменилось, стало дышаться свободней. После этого здорово я почувствовал, что сняло с меня какую-то тяжелую пелену, которая гнетом лежала на моей душе. Стал ближе к людям, ближе к жизни и наступила совсем иная, как прошлая далеко в горах жизнь, и дело пошло веселей. День увеличился, дорога высохла, и работать предоставлялось больше, через чего стали появляться деньги, а с деньгами стало лучше.
Среди двух зеленных раскидистых кленов окруженным всякими уже расцветающими и ароматно пахнущими цветами и другими зелеными цветущими грушами и яблонями деревьями. Под этими кленами в собственно устроенном шалаше я поселился.
Трудно описать расцветение зори весеннего утра на Черном побережье. Чистый воздух насыщенный ароматическим запахом расцветающих цветов, как приятно и сладко было дышать таким воздухом. А что творилось в этом огромном лесу в верху на деревьях!
Это составлялся грандиозный концерт из каких только ни есть в воздушном мире птичек, которые старались так хорошо петь, что никогда бы не заменим на какой нибудь знаменитый и симфонический оркестр. Одним словом такой золотой чарующей природы весеннего утра черного побережья лучше наверно нет и вряд ли придется еще когда увидеть если покинут этот край. И так жизнь стала указывать, своею практикой как ею руководить и жить самостоятельно, и те мысли которые приходили в голову в первоначальном переходе на самостоятельную жизнь “что пропаду на первых же шагах” стали скоро рассеиваться, так как и в очень трудную минуту, в резких разных кризисах я легко выходил и положения.Освободясь из под зимнего тяжелого ига с его бедствиями и страданиями я проработал все лето в более лучших условиях. Но боясь снова попасть в лапы этого проклятого жизненного периода, хотя здесь зима бывает не холодная, но дождливая и грязная а морозов иной раз совсем и не бывает но пугают другие более трудные условия: это квартира, да и сама грязная работа. И я решил покончить с этим делом, после чего продал коня повозку и все остальное, а сам перешел на рабочую линию без посторонней помощи.
Хотел поступить здесь же лесорубом, но не пришлось, и вздумал поехать проведать домой. Дома никого из своих не нашел и поехал дальше. По пути заехал к своему старому знакомому на Армавирских кирпичных заводах и случайно на этих заводах я поступил на работу.
В первых числах августа 1930 года я покидаю благодатный край Черное море и эту проклятую Лазаревку которая так много заставила испытать трудностей. Забрал свои вещи и последний раз распрощался с Черным морем.
Работая здесь на черепичном заводе я был очень рад, что наконец освободился от грязной тяжелой и заботливой работы. Стал совершенно свободным человеком “ведь ночью до коня здесь не вставать” а кончил свои восемь часов работы и свободный гражданин, все все условия изменились в лучшую сторону.
Проработавши в Армавире три месяца и за окончанием сезона меня сократили, получил расчет. Поразмыслив немного в своем дальнейшем существовании я обдумал так: Поеду поработать зимний период, опять на Черное Побережье; поэтому там теплее чем где нибудь еще. Но явилась еще одна мысль и я поехал в г. Ростов и было устроился там на Сельмаш строе, но как то очень не понравилось и уехал оттуда прямо на Черное море.
Хоть и прощался я уже с этим краем, но случай подвел и пришлось еще раз увидеть, но теперь уже действительно в последний раз. Состановился на ст. Головинка. Здесь оказалось много знакомых ребят, и меня приняли к себе с удовольствием. Поступил в артель грузчиком и жизнь снова закипела добропорядочно, но скоро судьба ее изменила. Проработавши здесь не более трех недель и не знаю откуда надвинулись на меня гроза и поразила своим несчастием.
Двадцать шестого ноября 1930 г приезжает из Лазаревки милиционер, арестовывает и отправил в Туапсоке ИГПУ (?).
Переступив порог парадной двери Пограничной комендатуры я уже стал лицом к неволе, даже люди здесь оказались совершенно ничуть не похожие на свободную жизнь. У всех лица серьезные в военной форме крепко вооруженные. После доклада о моем прибытии поступил приказ: “Обыскать и посадить в камеру”.
Обыскав и отобрав нужные им вещи, повели в камеру. Отпирают замок одной камеры там полно в другой тоже полно, и наконец в пятую меня вкинули. Неуспел я войти в камеру как дверь звонко захлопнулась за мною и я очутился лцем к ея жителям. Как это в первый раз я не знал что со мною делалось, сердце быстро забилось душу сильно прищемило. Было человек десять в ней сидящих разного калибра и я очень боялся что меня будут бить. Но заметив старика с большой белой бородой, я немного успокоился, и действительно бояться было нечего большинство из них оказались крестьяне. Это все ничего, но меня сильно пугало когда я огляделся: крепкая замкнутая за мною дверь да маленькое в верху окошко с решеткой. Когда огляделся хорошенько я понял что в дверь больше не выйдешь когда тебе захочется.
Сердце бушевало хотелось кричать прыгать на стены бить в двери в окна: за что собственно такая неволя. И опустившись в уголок около вонючей параши (больше места не было) стал постепенно через несколько дней забываться, и вошел в члены камерной семьи.
Первое время приходилось спать рядом с парашей, а где же с ней спать когда и двух секунд находиться около ее было невозможно от зловония. Но привычка свое берёть, не так стало противно параша серые серые стены темного, и пошла жизнь как по шаблону. Каждый день утром выходим на отправку и то стоит часовой над душей и орет “давай скорей ср…” После отправки получка пайка хлеба весом 400 грамм в сутки, сейчас же после хлеба чай. После же чаю ложимся все в повальную спать а в четыре часа дня обед подают суп, по кружке но хлеба уже нет ибо его уже поел, и в восемь часов вечера обратно чай, после чаю опять спать до восьми часов утра.В камере тесно можно было только сидеть и лежать пройтится же места не было, и так изо дня в день просидел в этой камере ровно два месяца.
И вот в ночь на 21го января 1931 года все заключенные приготовились было спать, а некоторые даже уже заснули как вдруг задверью послышался вызов каких-то фамилий. Все насторожились, спавшие попроснулись и действительно открывается наша дверь, и вызывают из нашей камеры пять человек, число которых вошел и я. Вышли во двор выстроились в ряды все семнадцать человек и нас перегнали не подалеку, к красноармейскую казарму, для чего собственно некому не известно. Здесь пробыл я дней девять, за которые каждую ночь приходило пополнение арестованных и наскиталось более двухсот человек, после чего всех перегнали обратно в погран комендатуру но только уже в другое помещение, в подвал …
Этот подвал имел не более ….
площадь: в длину метров …
и ширину пять метров …
…лок чуть не доставали руками (неразборчиво) нас и загнали две сотни слишком человек.
Теснота абсолютная много, людей даже спали стоя, повернуться невозможно и поесть нельзя не подымишь руки. Большая сы …
… сейчас же под досками
… вода, по стенам руч
…ечет, воздух сразу спер-
… стало тяжело. Поместиться пришлось
—----------------- Лист удален —----------------------------
под нарами на полу ….
стенки. Получилось явле ….
кое: в одно время и ходод …
ко. На другой день я все…
тудился и заболел ок…
Голос совершенно …
кой степени….
… Пошли по нашему подва -
…, что всех будут отправ-
…естожательству в районы.
… щиеся в нем за стонами,
… рей бы
… не оставаться , в этом
… вале, а этот подвал
… их мук
Которая возьми да…
содержимое в ней по…
по полу под ноги.
Открылась сильная вонь…
что в конце концов нальется…
пит нос. Через некоторое…
справились дыру забили…
аммиака долго про…
… Армавир но на ет Болор…
…, направились в го. Майкоп
… по пути. Приехли в Майкоп
…остояли в вагоне до 11 часов
..ают до нас два автомобиля,
… конных и пеших. Открываю
… выгружаемся плотно в
“шашки к бою куж
и в грязь лицем. Потом раза четыре выстрелили и опять команда “подымайся” шагом арш. Кто отстает, уже выбился из сил вещи бросает, сам падает, конвой лошадях догоняет давит, шашками бьют а пешие бьют прикладами. Я с своим чемоданом тоже совершенно выбился из сил чуть не падаю и бросить чемодан тоже жалею, останусь голый. Но благодаря тому, что недалеко от тюрьмы попадало много людей и этим задержали ход, в этот момент я немного отдохнул и вскоре повернули к помещению тюрьмы. Но думаем! попали не то, что в Туапсе. Много из арестованных оказались избитыми чуть не до смерти, их привезли на автомобили вместе с подобравшими по дороге вещами.
Очутились в новой тюрьме с ее новыми порядками. Голодовку пережили все, выдавали 100 грм. в сутки хлеба и борща кружку в котором изредка попадались только листочки капусты и больше ничего. Слабость и боль всего организма овладела мной. Около двери возвышаются три огромные параши: оправка во двор не разрешалось, вонище тоже ужасное, в четыре часа утра и 8 вечера проверка, все становятся в ряды и по команде смирно заходят в администраторскую. Требовалась тишина абсолютная. Отсюда действительно начали отправлять по районам и на 8 сутки таким же порядком с большим конвоем прошли на станции еще двое суток по дороге в свой район, совершенно без всякой пищи и воды при закрытых люка, приехали на ст. Расшеватку. Когда сгрузили здесь, так даже не верилось, что мы идем под конвоем тихо спокойно и свободно шли до Раймилиции двадцатого февраля 1931 года.
Здесь еще продержали до 9го апреля потом вызвали в гну и об”явили что будете следовать на село дивное. 300 верст до его, и нас в количестве пяти человек опять с конвоем погнали пешком. За девять суток еле прошли 27 верст дальше идти было невозможно. Составновились в своей станице Ново-Троицкая на первый день пасхи. Ноблагодаря тому что здесь пустили меня добыть денег мы должны был после этого ехать поездом. Денег я достал и на своей счет поехали поездом да еще и с огляда нашего конвоя. Преследование мной винтовки прекратилось только 14го апреля когда нас выпустили из заключения в Дивенскоей Райкомендатуре. И за всем эти мои страдания теперь живу свободно и не идет уж больше за мной преследовавшая винтовка. Но половина здоровья уже потерял за все это не особенно долгое путешествие.
Вальдемар.
